цитаты © Макс Фрай «Хроники Ехо 4: Ворона на мосту»

главная > страница ОСОЗНАННОСТИ > цитатник > ЦИТАТЫ ИЗ КНИГ > © Макс Фрай > Хроники Ехо 4: «Ворона на мосту»

frei-chron-4Эта книга — о безэмоциональной трезвости, о высокомерии и ученичестве.
И вообще, с каждой следующей книгой убеждаюсь — автор ЧТО-ТО знает! :) и искусно облекает это знание в увлекательные фантастические приключения. Захотелось перечитать заново все вкусняшные приключения Макса, которые читала до того, как начала заниматься йогой. Ну вот что ни книга — так кладезь законов, практик и техник :)
Ниже — некоторые из них.

© ilonashel

— С вашего позволения, теперь я погуляю один. Это и в обычном то городе, куда приезжаешь из любопытства и ради развлечения, очень важно, я имею в виду — побродить в одиночку, без спутников, сколь бы хороша ни была компания.

— Если это действительно очень важно, я могу попробовать простудиться, — вежливо говорит Шурф Лонли Локли, усаживаясь за стол. — Мне никогда прежде не доводилось ставить перед своим телом такую задачу, но теоретически ничего невозможного тут нет. Вряд ли заболеть труднее, чем излечиться.

Элементарное неумение чувствовать себя бессмертным люди обычно принимают за осознание собственной смертности, и это делает жизнь невыносимой.

Вид у него при этом чрезвычайно растерянный и, можно сказать, обречённый. С таким лицом не байки рассказывают, а жизнь отдают ради какой нибудь сентиментальной глупости вроде спасения человечества и, скажем, лукошка двухнедельных котят в придачу.
— Ладно. Если хозяева настаивают, будь по вашему. Но вам вряд ли понравится моя манера изложения. В конечном итоге я просто испорчу всем вечер.
На самом деле ты неплохой рассказчик, — говорит Макс. — Просто не самый лучший в мире, потому и бесишься. Я имею в виду, ты слишком хорошо знаешь теорию, ясно представляешь, как должно выглядеть идеальное изложение идеальной истории, и понимаешь, что у тебя так не получится. Но не забывай, мы то не знаем, как надо. У нас нет никаких идеалов, только любопытные уши и куча свободного времени. Поэтому с радостью выслушаем все что угодно.

С моим отцом её связывали узы, что много крепче брачных, — некая нерушимая клятва, из тех, что легкомысленно приносят в юности, а потом до конца дней расхлёбывают последствия.

…как это часто бывает, выбранный наспех и наугад путь не позволил его способностям раскрыться в полной мере.

В тот день я понял, что чтение нужно не только для развлечения. Читая некоторые книги, можно научиться Очень Важным Вещам, — это открытие окрылило и опьянило меня, да так, что воспитатели решили, будто я и впрямь разорил отцовский винный погреб: носился под потолком, прижимая к животу перепуганного лисёнка, орал что то невразумительное и оглушительно хохотал, предвкушая грядущее могущество. Можно понять почему; мало кто осознает своё подлинное предназначение в столь юном возрасте. Я, собственно, так толком и не понял, что именно со мной случилось. Зато твёрдо уяснил, что нет ничего лучше, чем охотиться за знанием — превращать пустые, в сущности, слова в осмысленные, эффективные действия. И тогда же решил, что вот этим и хочу заниматься всю жизнь: рыться в книгах, выуживать оттуда чужие секреты, а потом творить чудеса.

Его могущество произвело на меня просто таки удручающее впечатление, я начал подозревать, что, возможно, мы с отцом не так уж одиноки в своём безграничном совершенстве. Это было радостное и одновременно неприятное открытие, схожие чувства может испытать бедняк, нашедший чужой кошелёк, — вмиг разбогател, но при этом обнаружил, что чьи то карманные расходы втрое превосходят сумму, которую ему удалось скопить за всю долгую жизнь.
Но высокомерия у меня, конечно, не поубавилось. Скорее наоборот. Иначе я уже не умел.

Успешных учеников поощряли чаще, чем прочих, но время от времени возможность испить из дырявой чаши выпадала каждому, это было неотъемлемой частью обучения.
Новичок должен был почувствовать, как возрастает его могущество, сколь простыми и доступными становятся немыслимые прежде вещи. При этом нам то и дело напоминали, что в будущем каждый обзаведётся собственной посудиной и сможет пить сколько пожелает, хоть по дюжине раз на дню. Такие перспективы, разумеется, понуждали нас к усердной учёбе и привязывали к ордену много крепче, чем торжественные клятвы и тайные обеты. Ради того, чтобы приблизить момент, когда у меня появится чашка, лично я был готов на все — хоть земную твердь зубами насквозь прогрызть, хоть родного отца голыми руками придушить. Хвала магистрам, этого от меня никто не требовал.

Наконец я окончательно убедился, что исполняю ритуал безупречно, и был вынужден признать, что совершил ошибку гораздо раньше, когда в первый раз читал и истолковывал древний текст. Неизвестный автор книги обещал, что заклинание расшевелит любого мертвеца, вольно же мне было думать, будто «расшевелить» — это то же самое, что «вернуть к жизни».
Короче говоря, сам виноват.
Я устыдился и дал себе слово больше никогда не выдавать желаемое за действительное, но не учёл, что у меня вряд ли хватит мудрости отличить одно от другого. Проще всего вовсе не иметь желаемого, я имею в виду, ничего не хотеть, но это, по правде сказать, не так давно стало мне понятно, а подсказывать самому себе, высунувшись по пояс в прошлое, как в распахнутое окно, я не умею, и вообще, кажется, никто.

Но с этим как раз можно не спешить, время пока есть, я молод, даже слишком, а вот могущество мне требуется как можно скорее, срочно, немедленно, вот прямо сейчас, а лучше бы — позавчера.

Позволю себе заметить, что обладать тяжёлым нравом и скверной репутацией чрезвычайно удобно. Люди искренне благодарны тебе уже за то, что ты не вытираешь о них ноги. Ну а любое самое сдержанное проявление дружелюбия и вовсе творит чудеса.

Когда человек, подобно мне, переживает уникальный опыт, о котором и рассказать то толком невозможно, он волей неволей оказывается в полной изоляции, среди абсолютно чужих существ, поскольку ощущение внутреннего родства с другим человеком приносит только общий опыт, по крайней мере, иных способов я не знаю.

Позже я узнал, что люди часто хохочут не потому, что им так уж весело, а именно от переизбытка силы — взять хотя бы Малое тайное сыскное войско, где я состоял на службе больше десяти дюжин лет. С первого дня его создания на нашей половине Дома у Моста неизменно творился сущий балаган, стены от хохота тряслись, а прохожие от окон шарахались, и причиной тому — из ряда вон выходящее личное могущество всех служащих, а вовсе не какое то особенное, обострённое чувство юмора.

Каждый человек диктует реальности свои представления о ней; другое дело, что почти никто этого не осознает и уж тем более не контролирует процесс.

Потребность во сне оказалась самой серьёзной проблемой, поскольку контролировать сновидения я никогда не учился, а о древнем искусстве ставить свою Тень на страже в изголовье и вовсе не слышал.

Миг спустя я обнаружил, что уже нахожусь в другом своём убежище, целом, невредимом и весьма комфортно обустроенном, так что можно отдышаться, исцелить раненое плечо и обдумать происшедшее. Последний пункт программы был самым трудным, но я понимал, что за меня это никто не сделает, хоть три дюжины слуг сюда созывай.

Между жертвой и палачом всегда возникает особого рода связь, куда более прочная, чем между влюблёнными.

Пока человек не стал взрослым, он весь — обещание чуда, а зрелость делает его свершившимся фактом, вне зависимости от того, каким именно он стал. Беспощадный к фактам, я никогда не мог устоять перед обаянием обещаний, хотя какой от них прок лично мне — неведомо.

Лишиться возможности действовать было ужасно, но ещё большим злом для меня оказалось не знать, что происходит, — как вообще такое может быть, что моё могущество больше не имеет значения? — и при этом прекрасно понимать, что мне сейчас, вероятно, предстоит умереть, так и не разобравшись в причинах внезапно постигшей меня слабости. Желание разобраться было даже сильнее желания выжить — вот что поразительно. В тот миг, который я искренне полагал последним, я вновь стал любопытным, жадным до знаний, совсем как в детстве. Оказалось, что именно это и есть самое главное, а без всего остального вполне можно было бы обойтись.

Не видеть вещи такими, какие они есть, — унизительно для мыслителя.

И вообще ни в одном ордене послушников не учат правильно дышать — о какой магии после этого может идти речь?! Как можно браться за колдовство человеку, который не умеет управиться с собственным телом и разумом?

— Охота же тебе тратить остатки силы на злость.

— Обжорство никому не на пользу, а уж обжорство силой… Хотел бы я знать, как ты себе представлял жизнь после обретения могущества?
Впрочем, и так примерно понятно. Голова упирается в небо, в груди бьётся бессмертное сердце, у ног копошатся крошечные, никчёмные человечишки, вполне пригодные для вылизывания твоих сапог и больше, пожалуй, ни для чего. В каждой руке — труп врага, голова одного уже откушена, второй ждёт своего часа, впереди — вечность. Отлично, и что дальше?
Я молчал, поскольку не мог его убить, я и пошевелиться то не мог, и это по прежнему было очень неприятно, чем дальше, тем хуже. Не до разговоров.
— Нет, мне правда интересно, что потом? — не отставал Чиффа. — Когда я был таким же молодым дураком и мечтал о силе, я тоже намеревался сперва победить все, что шевелится. Чистота сапог, положим, не слишком меня беспокоила, но побеждать — о да, это мне всегда нравилось. Но по крайней мере, я твёрдо знал, чего хочу потом — обойти все обитаемые и необитаемые Миры, поглядеть, как там у них все устроено, и наконец создать собственную реальность, совершённую и прекрасную, ни единой чужой ошибки не повторив. Глупости, конечно, но для молодого дурака не так уж плохо. А ты? Не мог же ты всерьёз мечтать о вечности, заполненной уничтожением врагов и наведением блеска на обувь. Или все таки мог? Но тогда, выходит, я ничего не понимаю в людях.

— У тебя очень хорошо получается, — заметил Чиффа. — […] Родись ты на несколько столетий раньше, когда в Соединённом Королевстве ещё умели правильно воспитывать ребят вроде тебя, все было бы совсем иначе. И ещё неизвестно, кто из нас сейчас лежал бы пластом. Впрочем, скорее всего никто: уж я бы расстарался, чтобы с тобой подружиться.
Я поймал себя на том, что слушаю его с удовольствием. Меня уже очень давно никто не хвалил, и вдруг оказалось, что мне этого не хватает. Хоть и странно это — выслушивать комплименты от победившего тебя врага. Строго говоря, побеждённому вообще полагается умереть, а не комплименты слушать.

Тот, кто ничего не хочет, всегда сильней того, кто хочет всего, да побольше.

— Прежде всего объясни, каков твой личный интерес в этом деле? — спросил я. — Пока я тебя не понимаю. А я не люблю не понимать.
— И этим ты выгодно отличаешься от большинства людей, — подхватил Чиффа.

Уже потом, много позже, проанализировав и обобщив весь свой опыт, я обнаружил, что поначалу любая практика даётся легко и приносит ошеломительные результаты, настоящие трудности начинаются потом. Требуются великие усилия, чтобы их преодолеть и достичь результатов, хоть немного сходных с первоначальными. Получается, что первые успехи даются нам словно бы взаймы, чтобы заинтересовать и раззадорить. Более внятных объяснений этого механизма у меня нет. И конечно, о нем лучше бы знать с самого начала, чтобы в дальнейшем избежать ненужных разочарований.

— Но это выгодно мне, а не тебе, — заметил я.
Выгодно? — Чиффа почти удивился. — Прости, я тебя не понял. Как то не сообразил, что может быть и такая постановка вопроса. Ладно, давай поговорим о выгоде.

— Только не вздумай никому рассказывать, что я твой ученик, — наконец решил я. — Я не для того из ордена уходил. В мои годы у кого то учиться — стыдно.
— Что действительно стыдно, так это не учиться, и годы тут совершенно ни при чем, — туманно сказал Чиффа. — Впрочем, могу дать тебе честное слово, что никогда, ни при каких обстоятельствах не назову тебя учеником. Могу даже время от времени прилюдно называть тебя своим учителем, если это сделает тебя счастливым.

— Слишком много времени и сил я на тебя потратил, чтобы теперь взять да погубить, не находишь?
— Я и не думаю, что ты собираешься меня погубить. Просто очень не люблю не понимать, — упрямо сказал я.
Чиффа улыбнулся. Это была не привычная уже кривая ухмылка, а очень искренняя, тёплая улыбка. С тех пор как умер отец, никто не смотрел на меня со столь неподдельной симпатией. Это было, мягко говоря, несколько странно.
— Кошмарный ты все таки тип, Безумный Рыбник. Рехнусь я тобой, пожалуй.
Таким тоном записной гурман говорит: «А сейчас я съем вот этот десерт». И облизывается.

Меня, конечно, бесила необходимость все время о чем то его спрашивать, я не привык быть в положении невежды, но любопытство оказалось сильнее гордости.

Но я опять отвлёкся. Да, я отдаю себе отчёт, что все время сбиваюсь на посторонние темы. Это обычная ошибка неумелого рассказчика, а я к тому же всякий раз вполне сознательно стремлюсь отсрочить момент, когда придётся вспоминать некоторые, особо трудные для пересказа эпизоды. Дело, конечно, не в том, что воспоминания причиняют мне душевную боль — нет, не причиняют. Это вопрос не чувствительности, а дисциплины сознания, и было бы довольно странно, если бы я стал всерьёз страдать от необходимости воскрешать события, которые случились довольно давно и, строго говоря, не совсем со мной. Просто мне впервые приходится подробно рассказывать о вещах, которые я до сих пор обсуждал лишь с самим собой, а для таких разговоров речь, сами понимаете, не требуется. Таким образом, передо мной стоит наверняка знакомая всем присутствующим проблема перевода с языка внутреннего молчаливого знания на язык слов. Это тяжёлый и неблагодарный труд. Я хочу сказать, что при всем старании передать сокровенную суть самых важных событий мне удаётся весьма скверно, поскольку язык повседневного общения не слишком хорошо для этого приспособлен; к тому же я, как вы могли заметить, довольно неопытный переводчик. Тем не менее я сейчас очень рад, что вы вынудили меня взяться за эту работу. Мне кажется, делая собственную историю чужим достоянием, я не просто воскрешаю её в памяти, но и в некотором роде заново овеществляю. Она, конечно, и так не выдумка, и все же прежде, до слов, ей недоставало подлинности.

— Мне требовалось все твоё внимание, без остатка. А ты пока устроен таким образом, что слушаешь по большей части себя самого, а чужие слова пропускаешь — ладно бы мимо ушей, мимо сознания. Я имею в виду, ты слышишь не то, что тебе говорят, а только то, что готов услышать, — как, впрочем, почти все люди.

На самом деле для того, кто попал в Хумгат, нет ни света, ни тьмы, ни даже возможности рассуждать о них, равно как нет возможности сказать — пусть даже самому себе — «да» или «нет», ибо всякое «да» и всякое «нет» рассыпаются на бесконечное число разнообразных возможностей, ни одна из которых не исключает все остальные. […] В какой то момент, как и предсказывал Чиффа, я понял, что могу покинуть Хумгат. Более того, в этот миг вдруг обнаружилось бесчисленное множество выходов. Кто путешествовал через Хумгат, знает: в сущности, это место — что то вроде станции пересадки, оттуда можно попасть куда угодно, хоть в обитаемую реальность, хоть в смутный чужой сон.

— Все видишь, но почти ничего пока не понимаешь. Не беда, понимание дело наживное. Понимания вне опыта вообще не бывает, вне опыта возможна только пустая болтовня. […]
Я начал было анализировать услышанное, но быстро зашёл в тупик и решил отложить размышления на потом, поскольку его тезис «понимания вне опыта не бывает» показался мне чрезвычайно разумным.

Уверенность в собственной неуязвимости — не та роскошь, которую может позволить себе разумный человек, сколь бы велико ни было его могущество.

Надо сказать, новый способ мыслить, не позволяя чувствам туманить разум, очень мне понравился. Исключительно благородная разновидность наслаждения — вне зависимости от результата. Я хочу сказать, что, даже если не получается решить поставленную задачу, удовольствие от процесса отчасти компенсирует неудачу.

Будущее пластично. Прошлое, впрочем, тоже, но к этой теме мы с тобой вернёмся когда нибудь потом. Сейчас нас интересует будущее, и у меня есть одна хорошая новость: неизбежности не существует. Всегда есть великое множество вариантов.

Тут мне полагалось бы возликовать. Но и этого не случилось. Пришлось довольствоваться составлением списка эмоций, подобающих в данной ситуации, сами они так меня и не посетили, хотя я добросовестно старался почувствовать хоть что то, пока не понял, что это безнадёжное дело. Лучше уж воспользоваться возможностью здраво рассуждать, которая, хвала магистрам, в кои то веки была при мне.

Я, конечно, центр собственной вселенной, но это не мешает мне понимать, что кроме моей драгоценной задницы у вселенной есть ещё великое множество центров и других прекрасных вещей, которые не становятся менее прекрасными только потому, что я могу без них обойтись.
Я, надо сказать, изрядно удивился. Прежде я никогда не смотрел на жизнь с такой точки зрения. Идея, что какие то вещи могут быть прекрасны вне зависимости от того, нужны они лично мне или нет, казалась почти революционной.

…в голову пришло одно очень точное сравнение. Честно говоря, не думаю, что оно мне в ближайшее время пригодится для дела, поэтому позволять ему все время крутиться в голове я не хочу. С другой стороны, забывать столь удачную формулировку было бы расточительством. Записать — наилучший выход. […] А записав наконец свои давешние умозаключения, я испытал облегчение, которое сродни счастью.

Всякое начатое дело следует доводить до конца, даже если речь идёт о сущих пустяках.

Совершить невозможное — не такая уж великая проблема, если знаешь, с чего начать.

Я адресовал ему вопросительный взгляд. Дескать, в принципе, никаких возражений, но причинно следственной связи не улавливаю.

Когда оплачиваешь своё участие в битве чужими жизнями, победа становится твоим долгом. Священной обязанностью. Это сродни фундаментальному правилу охотников; просто так жизнь не отнимают. Если убил зверя, съешь его мясо, сшей одежду из шкуры или продай добычу тому, кто в ней нуждается, — это нормально. Но убить живое существо и выбросить труп в болото, не использовав мясо и шкуру по назначению, — преступление против самой жизни; рано или поздно она с тобой поквитается.

Никогда прежде я не думал, что можно стать счастливым только потому, что какой то человек произносит вслух некоторые слова, складывая их в определённом порядке. Оказалось, бывает и так. Я слушал Кеттарийца и не плакал от счастья только потому, что ни тогда, ни прежде, ни потом, вообще никогда не был человеком, способным заплакать от счастья. Но только поэтому.

Глупо терять время, когда ясно, что нужно делать.

Иногда поражение может оказаться куда более полезным, чем победа.

Я сам не заметил, как легко стал пренебрегать собственными принципами и пристрастиями ради интересов дела.

Я понемногу учился обуздывать эту стихию — в смысле, самого себя, хотя, конечно, такая формулировка навязывает нам очередной каверзный вопрос: кто, собственно, учился?

Никаких привилегий спаситель не получает, только дополнительные обязанности.

…и вообще Мир скоро рухнет, а он тут ходит с таким видом, словно нет у человека более важной задачи, чем быть красивым.

Тебе, по хорошему, не магией сейчас надо заниматься, это всегда успеется. Что тебе действительно необходимо — научиться жить в радости. Нет для тебя ничего труднее, и ничего полезнее тоже нет. Справишься ли, не знаю.

Надежда изматывает, а уверенность позволяет сберечь много сил.

Теперь, имея дело с по настоящему могущественными колдунами, я страстно желал превратиться когда нибудь в существо, подобное им. Но отдавал себе отчёт, что до этого мне пока очень, очень далеко — в самом лучшем случае.
Поэтому, сказал я себе, кончай с мечтами и принимайся за дело. Чего тянуть?

Изумительной красоты концепция.

— Это потому, что для вас красота мира — приятное излишество, а для меня — лекарство.

Только очень могущественный человек может себе позволить так искренне радоваться, что ему удалось не убить врага. В одной старинной книге я как то встретил поговорку «сильный великодушен», тогда она показалась мне полной чушью. Но теперь понятно, о чем речь. Когда никого не боишься, можно спокойно и трезво выносить суждения о людях, не интересуясь тем, как они сами относятся к тебе. И, соответственно, оставить в живых опасного противника может позволить себе лишь тот, для кого по большому счёту никто не опасен.

Если такое могущественное существо ведёт себя столь причудливо, вероятно, у него есть на то серьёзные причины, которых я пока не понимаю, как и многого другого, увы. А ведь подумать только, большую часть жизни я считал себя очень умным и блестяще образованным человеком.

Безвыходных ситуаций вообще не бывает, вернее, они — лишь следствие человеческой склонности считать всякий затруднительный случай безнадёжным…

— Ну а чего ты хочешь? — наконец заговорил он. — Конечно, Мир устроен не так, как ты себе это до сих пор представлял. Скажу больше, я уверен, он устроен даже не так, как я себе сейчас представляю. И именно это делает его особенно привлекательным.

Когда ты сам перестаёшь придавать значение себе и своей жизни, узнаешь вкус подлинной свободы.

К тому времени мы уже выяснили, что я, если нужно, могу пробиться с Безмолвной Речью к кому угодно, защитные барьеры для меня не препятствие. Чиффа говорил, что все дело в моей способности концентрироваться на задаче, оставаясь при этом абсолютно равнодушным к результату.

Высокомерия у меня только прибавилось: люди представлялись мне слишком незначительными персонами, чтобы я стал интересоваться и тем более дорожить их мнением о себе.

Если время от времени не совершать невозможное, непонятно, зачем вообще было рождаться на свет.

Собственно, все его задания, советы, просьбы и поручения всегда укладывались в формулу «немедленно сделай то, чего хочешь сам», — только этого, в сущности, и можно требовать от людей, если желаешь, чтобы они делали все по твоему.

Он меня раскусил, что тут скажешь. Оставалось одно — стать искренним. Не до конца, конечно, до какого то предела, но только искренность могла сейчас спасти ситуацию.

Надежда на так называемое лучшее испепеляет разум и не даёт смотреть на вещи объективно.

Правильное дыхание, конечно, никогда не изменит истинного положения наших с тобой дел, зато сделает твою жизнь проще и приятнее.

— Ясно, — сказал я. — Никогда не слышал ни о чем подобном. Но я все чаще убеждаюсь, что в моих устах «не слышал» — не аргумент.
— Ты правильно оцениваешь ситуацию. И это на сегодняшний день твоё величайшее достижение. Пока человек отдаёт себе отчёт, что его знания и опыт — ничтожная крупица реальной картины мира, он настолько не безнадёжен, что пари впору заключать, делая ставку на его блестящее будущее.

— Каждый сам выбирает, что станет для него правдой, а что нет. Не пренебрегай возможностью делать этот выбор осознанно, тогда правдой будет становиться все, что тебе нравится.

Просто мало кто живёт достаточно долго, чтобы оценить истинные последствия своих дел, вот и довольствуются промежуточным результатом, корят себя потом за ошибки, которых, в сущности, не было.

Именно с тоски по непостижимому начинается настоящая жизнь.